Уолт Уитман ( Whitman, Walt, 1819–1892)
Книга Корнея Чуковского «Мой Уитман» и подборка стихов
Отрывок:
«...Самое странное в биографии Уитмена — это внезапность его перерождения. Жил человек, как мы все, дожил до тридцати пяти лет — и вдруг ни с того ни с сего оказался пророком, мудрецом, боговидцем. Еще вчера в задорной статейке он обличал городскую управу за непорядки на железных дорогах, а сегодня пишет евангелие для вселенского демоса! «Это было внезапное рождение Титана из человека», — говорит один из его почитателей. «Еще вчера он был убогим кропателем никому не нужных стишков, а теперь у него сразу возникли страницы, на которых огненными письменами начертана вечная жизнь. Всего лишь несколько десятков подобных страниц появилось в течение веков сознательной жизни человечества». Сам Уитмен об этом своем перерождении свидетельствует так:
Скажи, не приходил к тебе ни разу
Божественный, внезапный час прозрения,
Когда вдруг лопнут эти пузыри
Богатств, книг, обычаев, искусств,
Политики, торговых дел, любви
И превратятся в сущее ничто?
(«Скажи, не приходил к тебе ни разу»)
К нему, по его словам, этот «божественный час прозрения» пришел в одно июльское ясное утро в 1853 или 1854 году.
«Я помню, — пишет он в «Песне о себе», — было прозрачное летнее утро. Я лежал на траве... и вдруг на меня снизошло и простерлось вокруг такое чувство покоя и мира, такое всеведение, выше всякой человеческой мудрости, и я понял... что бог — мой брат и что его душа — мне родная... и что ядро всей вселенной — любовь».
и еще
«...Со времен Горация, в платоновском или пифагорейском духе предвосхитившего свое лреображение на небесах, в литературу вошла классическая тема бессмертия поэта. Прибегают к ней чаще всего из чистого тщеславия («Not marble, not the guilded monuments»17), если не ради подкупа или в жажде мести; Уитмен же на свой лад и безо всяких посредников соприкасается с каждым будущим читателем. Он как бы встает на его место и от его имени обращается к собеседнику, Уитмену («Salut au monde»18, З):
Что ты слышишь, Уолт Уитмен?
Тем самым он переживает себя в образе вечного Уитмена, образе друга, который был старым американским поэтом XIX века и вместе с тем — легендой о нем, и каждым из нас, и самим счастьем. Гигантской, почти нечеловеческой была взятая им на себя задача, но не меньшей оказалась и победа.»
Стихотворения
ПЕСНЯ О СЕБЕ
(отрывки)
6
Ребенок сказал: «Что такое трава?» – и принес мне полные горсти травы,
Что мог я ответить ребенку? Я знаю не больше его, что такое трава.
Может быть, это флаг моих чувств, сотканный из зеленой материи – цвета надежды.
Или, может быть, это платочек от бога,
Надушенный, нарочно брошенный нам на память, в подарок,
Где-нибудь в уголке есть и метка, чтобы, увидя, мы могли сказать, чей?
Или, может быть, трава и сама есть ребенок, взращенный младенец зелени.
А может быть, это иероглиф, вечно один и тот же,
И, может быть, он означает: «Произрастая везде, где придется,
Среди чернокожих и белых людей,
И к анука, и токахо, и конгрессмена, и негра я принимаю одинаково, всем им даю одно».
А теперь она кажется мне прекрасными нестрижеными волосами могил.
Кудрявые травы, я буду ласково гладить вас,
Может быть, вы растете из груди каких-нибудь юношей,
Может быть, если бы я знал их, я любил бы их,
Мож ет быть, вы растете из старцев или из младенцев, только что оторванных от материнского чрева,
Может быть, вы и есть материнское лоно.
Эта трава так темна, она не могла взрасти из седых материнских голов,
Она темнее, чем бесцветные бороды старцев,
Она темна и не могла возникнуть из бледно-розовых уст.
О, я вдруг увидал: это все языки, и эта трава говорит,
Значит, не зря вырастает она из человеческих уст.
Я хотел бы передать ее невнятную речь об умерших юношах и девушках,
А также о стариках, и старухах, и о младенцах, только что оторванных от матерей.
Что, по-вашему, сталось со стариками и юношами?
И во что обратились теперь дети и женщины?
Они живы, и им хорошо,
И малейший росток есть свидетельство, что смерти на деле нет,
А е сли она и была, она вела за собою жизнь, она не подстерегает жизнь, чтобы ее прекратить.
Она гибнет сама, едва лишь появится жизнь.
Все идет вперед и вперед, ничто не погибает.
Умереть – это вовсе не то, что ты думал, но лучше.
25
Огромное, яркое солнце, как быстро ты убило бы меня,
Если бы во мне самом не всходило такое же солнце.
Мы тоже восходим, как солнце, такие же огромные, яркие,
Свое мы находим, о душа, в прохладе и покое рассвета.
Моему голосу доступно и то, куда не досягнуть моим глазам,
Когда я шевелю языком, я обнимаю миры и миллионы миров.
Зрение и речь – близнецы, речь не измеряется речью,
Она всегда глумится надо мной, она говорит, издеваясь:
«Уо лт, ты содержишь немало, почему ты не дашь этому выйти наружу?»
Ну, довольно издеваться надо мною, слишком много придаешь ты цены произнесению слов,
Разве ты не знаешь, о речь, как образуются под тобою бутоны?
Как они ждут во мраке, как защищает их стужа?
Земля, расступающаяся перед моими вещими воплями,
Я первопричина всех явлений, все они у меня в равновесии,
Мое знание в моем живом теле, оно в соответствии со смыслом всего естества,
Счастье (пусть всякий, кто слышит меня, сейчас же встанет и пойдет его искать).
Не в тебе мое основное достоинство, я не позволю тебе отнимать у меня подлинную личность мою,
Измеряй миры во вселенной, но не пытайся измерить меня,
Только взглянув на тебя, я вызову в тебе самое лучшее.
Ни писание, ни речь не утверждают меня,
Все, что утверждает меня, выражено у меня на лице,
Даже когда мои губы молчат, они посрамляют неверующих.
30
Все истины, что таятся в вещах, ждут, когда придет их черед,
Они не спешат на волю, но и не отвергают ее,
Им не нужно акушерских щипцов,
Ничтожное для меня так же велико, как и все остальное.
(Что может быть меньше и что может быть больше, чем простое прикосновение руки?)
Логика и проповеди никогда не убеждают людей,
Сырость ночная глубже проникает мне в душу.
(Убеждает лишь то, что очевидно для всех,
Чего не отрицает никто.)
Я верю, что из этих комьев земли выйдут и любовники, и светила.
И что святая святых есть тело мужское и женское,
Что цвет и вершина всей жизни – то чувство, какое они питают друг к другу,
Что они должны излить это чувство на всех, покуда оно не станет всесветным,
Покуда мы все до единого не станем в такой же мере дороги и милы друг для друга.
46
Я знаю, что лучшее место – мое, и лучшее время – мое, еще никто не измерил меня и никогда не измерит.
Я всегда налегке, в дороге (придите все и послушайте!),
Мои приметы – дождевой плащ, и добрая обувь, и палка, срезанная в лесу,
Друзья не придут ко мне и не рассядутся в креслах,
Кресел нет у меня, нет ни философии, ни церкви,
Я никого не веду к обеду, в библиотеку, на биржу,
Но каждого из вас, мужчин я женщин, я возвожу на вершину горы,
Левой рукой я обнимаю ваш стан,
А правой рукой указываю на окрестные дали и на большую дорогу.
Ни я, ни кто другой не может пройти эту дорогу за вас,
Вы должны пройти ее сами.
Она недалеко, она здесь, под рукой,
Мож ет быть, с тех пор как вы родились, вы уже бывали на ней, сами не зная о том,
Может быть, она проложена всюду, по земле, по воде.
Возьмем свои пожитки, сынок, – ты свои, я свои, – и поспешим в путь,
В чудесных городах и свободных странах мы побываем с тобой.
Если ты устал, возложи на меня твою ношу, обопрись о мое бедро,
А когда наступит мой черед, ты отплатишь мне такой же услугой,
Ибо с той минуты, как мы двинемся в путь, отдыха не будет у нас.
Сегодня перед рассветом я взошел на вершину горы, и увидел усыпанное звездами небо,
И сказал моей душе: «Когда мы овладеем всеми этими мирами вселенной, и всеми их усладами, и всеми их знаниями, будет ли с нас довольно?»
И моя душа сказала: «Нет, этого мало для нас, мы пойдем мимо – и дальше».
Ты также задаешь мне вопросы, и я слышу тебя,
Я отвечаю, что не в силах ответить, ты сам должен ответить себе.
Присядь на минуту, сынок,
Вот сухари для еды, молоко для питья,
Но к огда ты поспишь, и обновишь свои силы, и наденешь лучшие одежды, я поцелую тебя на прощание и распахну пред тобою ворота, чтобы ты ушел от меня.
Слишком долго тебе снились презренные сны,
Я смываю гной с твоих глаз,
Ты должен приучить свои глаза к ослепительной яркости света и каждого мгновенья твоей жизни.
Слишком долго ты копошился у берега, робко держась за доску,
Теперь я хочу, чтобы ты был бесстрашным пловцом,
Что бы ты вынырнул в открытом море, крича и кивая мне, и со смехом окунулся опять.
52
Пестрый ястреб проносится мимо и упрекает меня, зачем я болтаю и мешкаю.
Я такой же непостижимый и дикий,
Я испускаю мой варварский визг над крышами мира.
Последняя быстрая тучка задержалась ради меня,
Она отбрасывает мое изображение вслед за другим, столь же верное, как и любое из них, на лугах, погруженных в тень.
Она соблазняет меня растаять в туман и пар.
Я улетаю, как воздух, я развеваю мои белые кудри вслед за бегущим солнцем,
Пусть течет моя плоть волнами, льется кружевными извивами.
Я завещаю себя грязной земле, пусть я вырасту моей любимой травой,
Если снова захочешь увидеть меня, ищи меня у себя под подошвами.
Едва ли узнаешь меня, едва ли догадаешься, чего я хочу,
Но все же я буду для тебя добрым здоровьем,
Я очищу и укреплю твою кровь.
Если тебе не удастся найти меня сразу, не падай духом,
Если не найдешь меня в одном месте, ищи в другом,
Где-нибудь я остановился и жду тебя.
1855
(Перевод К. Чуковского)
О ОТВАЖНЕЙШАЯ ДУША МОЯ
О отважнейшая душа моя,
Последуешь ли ты за мной в неизвестный край,
Где нет ни тропки бегущей, ни земли под ногами?
Ни карты, ни проводника,
Ни звука голоса, ни прикосновения человеческой руки,
Ни цветущих румянцем лиц, ни губ, ни глаз нет в той стране.
Ни я, ни ты, о душа,
Ее не знаем. Все пусто перед нами.
И во сне не приснится, что ждет нас в той недосягаемой стране.
После того как ослабнут все связи,
Кроме связей вечных – Времени и Пространства, –
Ни мрак, ни притяжение, ни чувства, ни границы не помешают нам.
И тогда мы прорвемся ввысь, мы поплывем
Во Времени и в Пространстве, о душа, уже подготовленные к этому,
Спокойные, равные им, и наконец (о, радость! О, венец всего!) сольемся с ними, о душа.
1868
(перевод В.Лунина)
A Persian Lesson
1891
For his o'erarching and last lesson the greybeard sufi,
In the fresh scent of the morning in the open air,
On the slope of a teeming Persian rose-garden,
Under an ancient chestnut-tree wide spreading its branches,
Spoke to the young priests and students.
“Finally my children, to envelop each word, each part of the rest,
Allah is all, all,allimmanent in every life and object,
May-be at many and many-a-more removesyet Allah, Allah, Allah is there.
“Has the estray wander'd far? Is the reason-why strangely hidden?
Would you sound below the restless ocean of the entire world?
Would you know the dissatisfaction? the urge and spur of every life;
The something never still'd--never entirely gone? the invisible need
of every seed?
«It is the central urge in every atom,
(Often unconscious, often evil, downfallen,)
To return to its divine source and origin, however distant,
Latent the same in subject and in object, without one exception.»
One might add to the discussion about the similarity of various English poets to Rumi the following bibliographical note: Massud Farzan, “Whitman and Sufism: Towards 'A Persian Lesson'"American Literature, 47, 4 (Jan 1976): 572–582, which finds some of Walt Whitman's ideas similar to those expressed by Rumi (a few passages of whose poems Farzan gives in English translation) and the Sufis. Citing G.W. Allen's Readers Guide to Whitman, 28, Farzan (573) notes that «as early as 1866 a noted British orientalist Lord Viscount Strangford, called attention to the astounding affinity of Leaves of Grass, in its spirit, content, and form alike, to Persian poetry. [Strangford, “Walt Whitman,” The Pall Mall Gazette, Feb 16, 1866]. Strangford also apparently suggested that “instead of wasting his talents on Leaves of Grass” Whitman “should have translated Rumi” Farzan citing G.W. Allen, Walt Whitman Handbook, 474. A Dutch author, Frederik Schyberg in his 1933 book on Walt Whitman (translated by Evie Allison Allen, the wife of G.W. Allen), also found parallels between Whitman and Rumi, among others. Whitman's 1891 poem, “A Persian Lesson,” had originally been entitled “A Sufi Lesson.”
|